В первые часы после взрыва в больницы Ихилов, Вольфсон, Тель-А-Шомер, Бейлинсон и Шнайдер привезли 124 пострадавших. Некоторых отпустили домой в ту же ночь, после первичного осмотра в приемном покое. На четвертое июня в пяти больницах оставалось сорок семь человек.
К первому декабря 2001 года, уже, кроме Алены Шапортовой, были отпущены домой. Но у многих металлические шарики, болты и шурупы так и остались в организме - врачи опасаются их тревожить, чтобы не задеть жизненно важные органы, потому что эти предметы находятся в опасной близости от них. У многих задеты нервы, мышцы, сухожилия, многим еще предстоят пластические операции. "Специфическое ранение" - лопнувшие барабанные перепонки, частичная или полная потеря слуха, подростки просто оглохли от взрыва - такой силы и мощности он был. У одних это со временем восстановится, у других - нет. Некоторые подростки до сих пор находятся на амбулаторном наблюдении и продолжают ездить в больницы на процедуры. Некоторых ждут повторные операции. Врачи с горечью признают, что процесс лечения может затянуться на месяцы и годы, а некоторые из юных пациентов станут инвалидами на всю жизнь.

Игорь Шапортов:
Недавно мы начали возить Алену на выходные домой.
Дома - родные стены, собака, с которой она вместе росла, положительные эмоции. Для нее это хорошо. Это ей надо. А больничная атмосфера, инвалидные коляски - это приносит только отрицательные эмоции. Три или четыре дня назад я привез ей собаку. Когда она ее увидела, она заплакала. Она очень скучает по дому, по родной комнате, по родной кровати… Там друзья ей надарили подарки, написали плакаты - много всего. Она приедет и будет все это разбирать. То, что ей здесь делают, физически восстанавливают - это хорошо. Но надо восстанавливать и душу. Ей надо общение с родными, с друзьями, со сверстниками.

Ирина, мама Алены Шапортовой:
Когда я ее спросила, что бы она хотела на день рожденья, она показала - на глаз. Она не говорит, она показывает. Глаз не видит, и это ее беспокоит.
Она хотела быть фотомоделью, она красивая девочка, она всегда была в центре внимания. Ее все любили. Ее и сейчас все любят, но жалеют. Она сама понимает свою ущербность. И она от этого плачет.
Мы долго не решались показать ей зеркало в первый раз, но когда приходили знакомые в очках, она брала и смотрела на свое отражение в стеклах. Она хотела увидеть себя. А потом мы все-таки решились и показали ей зеркало. Она заплакала.
Ноги целы, но в них до сих осколки. Это все благодаря Катерин. Она ниже была, и она на себя приняла все осколки, а у нашей Аленки тело чистое. Но Катерин ниже была, поэтому все, что сверху, пошло в нее. Она боком стояла. К нам приходила мама Катерин. Когда Алена узнала, что Катерин погибла, у нее истерика была. Она плакала навзрыд.

Рита Абрамова:
Я в больнице познакомилась с девушкой, которая здесь уже год - она пострадала от взрыва в Хадере. У нее отрезали полностью обе ноги. Когда я на нее смотрю, мне становится страшно. Ведь это могло быть и со мной. Я бы не смогла бы это пережить. Я, наверное, не хотела бы больше жить. Потому что даже сейчас, даже когда я знаю, что когда-нибудь этому придет конец, и я буду двигаться нормально - я верю, что это случится - я чувствую себя ограниченной. Я не могу делать то, что я привыкла делать, мое тело не подчиняется мне. Но когда я думаю о ней, об этой девушке без ног… Я хоть знаю, что для меня это когда-нибудь кончится, а у нее это не закончится никогда. Когда я думаю об Алене, которая лежит сейчас в больнице, - девочке просто изуродовали жизнь. Я не знаю, как с этим можно продолжать жить. Мне очень страшно.

Катя Пелина:
Мне больно за тех, кто погиб, кто послужил нашим щитом. Они закрыли собой от нас взрывную волну, все эти гвозди, шарики…

Максим Мальченко:
Физическую боль- терплю, я как бы привыкший к ней. Моральную - тяжело. Но держусь. От психолога я с первых же дней отказался.
Мне помогают друзья, родители, музыка, гитара… Есть много способов защиты.

Соня Шистик:
Я думаю, что через год-полтора восстановлюсь. То, что я буду ходить - это будет скоро, но рука… Я не могу брать вещи. Кисть не сгибается. Сказали, что это вернется через год. Может быть, через 2 года…
Мой день рождения был здесь, в больнице, 19 июня. В тот день моя лучшая подруга Евгения Дорфман умерла. Ей в голову шарик попал.

Полина Валис:
Я ненавижу боль. Я пытаюсь сделать так, чтобы у меня ее вообще не было. Я уже знаю прогноз врачей насчет ноги. Они сказали, что пластическую операцию делать не будут, и мне придется всю жизнь носить длинные брюки или юбки. Я не могу сказать, как я с этим буду жить, но с другой стороны - ничего страшного, можно ходить и в брюках. Я еще к этому не привыкла. Я привыкла ходить в коротких шортиках. Брюки я носила только зимой.

Надежда Деренштейн:
Я тогда не осознавала, что это бомба начинена всякими болтиками, шариками. Я не осознавала, что с моим лицом могло произойти что-то ужасное. Я не верила, что могла получить ожог, что у меня могли быть шрамы. Я помню, я на себя смотрела в зеркало, и видела, что все нормально. Если бы со мной что-то такое произошло, я бы просто порезала бы себе вены, и не жила бы. Я бы не смогла жить. Или сошла бы с ума.

Аня Синичкина:
Если бы с лицом что-то случилось- ожог, или еще что-то - я бы смирилась. Хотя лицо - это тоже важно. Но я себя знаю, человека красит не его лицо, есть ли там шрамы или нет, а то, что у него внутри. Человека в первую очередь любят за душу.
Но я в принципе очень подвижный человек. Я бегаю и прыгаю. Если бы я осталась без руки или без ноги, я бы не смогла продолжать жить, потому что такая жизнь - не для меня. Это была бы не моя жизнь. Я бы не стала жить.

Виктор Комоздражников:
У меня постоянные головные боли, и звон в ушах… Особенно, если на дороге выхлопная труба очень громко хлопнет - я от этого грохота вздрагиваю. Если где-то взрыв - меня колотит всего. Малейшее что-то упадет - меня прямо подкидывает. Позавчера на работу - а я работаю в порту, там есть большая стоянка - приехала полиция, и они искали камикадзе. Дали номер и цвет машины, предупредили, что надо быть осторожными. Проезжают машины того цвета, я уже знаю, что это не та - а меня все равно всего трясет. Буквально неделю назад я пил успокоительные таблетки для сна, потому что совсем спать не мог. Теперь я сплю, но только когда устаю. Я прихожу с работы, валюсь на кровать и засыпаю. А если у меня отпуск, выходные - я не могу заснуть. Тогда я засыпаю только после таблетки.